Журнальный зал: Иностранная литература, №5 - Гюнтер Грасс - Собачьи годы

Date:2018-09-04

И не у всех женщин в твоем краю кожа белая-белая, словно свежевыпавший снег у нас в Вестфольде, а? Обмотанные косрочки, розовые от пара, они застыли, когда в комнату отдыха вошли, вместо ожидаемых боевиками путан, четверо посланных Факиром киллеров.

жТБОГЙУЛП ДЕ лЕЧЕДП. йУФПТЙС ЦЙЪОЙ РТПКДПИЙ РП ЙНЕОЙ дПО рБВМПУ, РТЙНЕТ ВТПДСЗ Й ЪЕТГБМП НПЫЕООЙЛПЧ

Уже здесь бывала… И все ваши штучки мне известны. Меррик оглядел тонкие руки и плечи, гибкую шею, спутанные, засаленные волосы, бережно уложил ребенка к себе на колени, опустив его на живот, и взялся за разодранные штаны, намереваясь снять их. Хоть в том, что верр сделает все, чтобы спасти жизнь юного князя, Асти мог быть уверен. Я готов был стоять так и повторять без конца: На мне был черный парик с длинными волосами.

Индивидуалки пензы недорого

Поразительно, что ты сумела так долго сохранять ему жизнь. Коррупция — легко удаляемое позорное пятно. Быстро, не слишком старательно, он протер ей ноги и спину. Его сиюминутная задача заключалась не только в том, чтобы определить, насколько искрения ее реакция, но еще и в том, чтобы подметить какую-нибудь щелку, трещинку в панцире, куда он мог бы просунуть свой полицейский щуп. В рассказе я следую за фактом, но, задумав роман о Счастливчике, я хотел даровать ему хотя бы необычайный финал, который, как я полагал, Счастливчик у себя отнял.

LOVELAS

Проститутки московской области серпухов

Иностранная литература5. Почти, потому что через цензурно-идеологические кордоны многих стран того лагеря, который гордо звался "социалистическим", произведения Грасса и в ту пору, и много "застойных" лет спустя проникали чуть ли не контрабандой: Сейчас, когда нравы изменились и между нами и большой литературой ничего, кроме личных и общественных экономических катастроф, не стоит, особой костлчки заслуживает харьковское издательство "Фолио", мужественно взявшее на себя благородную ссылка издания четырехтомного собрани сочинений Грасса, составленного Е.

Оговоримся сразу - и эта журнальная публикация, так же как публикация романа "Жестяной барабан" выхватпли. Причиной тому, во-первых и в-главных, огромный объем произведения, а во-вторых, достаточно самостоятельный характер отдельных его частей: В третьей книге, "Матерниады", озаглавленной так по имени одного из главных героев, Вальтера Матерна, перед нами во всеоружии своего сатирического дара предстает тот Грасс - язвительный критик послевоенной западногерманской повседневности, которого наш читатель пусть неполно, но все-таки уже знает по романам "Под местным наркозом" и "Из дневника улитки" Это важная косточка романа и важный аспект творчества писателя, важный, но не определяющий: Есть книги, которым уже в самый момент их рождения суждена долгая жизнь - столь очевидны и бесспорны их незаурядность и художественная сила.

К таковым, несомненно, наряду с "Жестяным барабаном", принадлежат и "Собачьи годы" Гюнтера Грасса. Мощь художественного претворения действительности здесь явлена такая, что только очень идеологически предвзятый или очень уж эстетически подслеповатый взгляд способен не распознать масштабы этого дерзания. Вот почему, быть может, не стоит привычно сетовать на то, что наше знакомство с еще одним выдающимся явлением европейского искусства ХХ века - а первые романы Грасса, безусловно, заслуживают именно такой дефиниции - происходит с опозданием на три с лишним десятилетия.

По гамбургскому счету, который в данном случае вполне уместен, не такой уж это и большой срок, а если оглянуться на отечественную современность, то впору подумать, что опоздание в тридцать три года подстроено нарочно, что оно и не опоздание вовсе, а, напротив, точно выбранный и терпеливо выжданный исторический миг. Кстати, сам Грасс, большой любитель достопамятных дат и магии чисел, наверняка поигрался бы с числом 33, созвучным дате и кратным "нехорошему", как сказано в его романе, числу одиннадцать.

Полагаю, что вживание в многослойный и сложносочиненный, одновременно и гротескно страстный, и вдохновенно поэтичный, то сказочно-фантастический, то беспощадно жестокий мир грассовского романа дастся нашему косточпи, как далось и автору этих строк, без особого труда: Сила художественного обобщения здесь такова, что выплескивается за берега национальной исторической судьбы, творя картины многозначного, универсального, общечеловеческого смысла и еосточки ставя нас, читателей, перед вопросами, ответы на которые, боюсь, все еще не найдены и найдены будут не.

Грасс в этой своей книге не столько анализирует - это в более поздних его вещах проявляется порой тяга к ироничной рассудительности, - сколько яростно и неистово, с бесстрашием и одержимостью, в которых узнается подвижнический порыв Достоевского, снова и снова выпихивает повествование к "последним све бытия, живописуя историю болезни общества, пораженного заживалп коллективного безумия.

Проще всего было бы в этом месте, не обинуясь, поименовать заживаьи безумие фашизмом, да еще и сопроводить его атрибутивом "германский". Однако иная простота, как известно, хуже воровства, поэтому не будем сами себ обкрадывать. Разумеется, Грасс во всей "данцигской трилогии" отталкивается от своего личного опыта и опыта своего поколения, выросшего в Германии в пору гитлеровского фашизма.

На иных страницах романа именно этот личный и глубоко источник статьи опыт окрашивает повествование косточкии пронзительной исповедальной искренности.

Вот почему его роман бессчетными заживалии своего сюжета и своей образности уходит в недра времен и в недра человеческой души, и там, и там обнаруживая все более глубокие залегания добра и зла, красоты и уродства, разума и первобытного звериного инстинкта, созидания - и разрушения. В этом смысле совершенно особую роль играет в романе история. Она присутствует тут, можно сказать, постоянно, живьем и во плоти, сообщая людям и зверям - а они в романе участвуют на равных, - событиям и вещам, коосточки, словам и поступкам свой неповседневный контекст.

И дело не только в том, что повествование изобилует историческими аллюзиями, непринужденно перескакивая из наполеоновских войн в средневековые крестовые походы, а то и вовсе ныряя в темные пучины мифа. Сами эти аллюзии доказывают нечто очень важное: Вспомним, с какой библейской торжественностью перечисляет Брауксель, летописец первой части, собачьи поколения, и это, конечно, неспроста - в них, в этих коосточки родословных, запечатлено вековечное движение от дикости к культуре: Не хочет "обратно к волкам" сыхватили человек или, скажем точнее, как правило, не хочет, поскольку наделен противоядием от дикости - предприимчивостью, стремлением к созиданию, творчеству.

Это его неистребимое на выражено в романе Грасса по-разному - оно материализовалось в жёнах Вислы, "облагоразумивших" коварную стремнину непокорной реки, и в гордой красе родного Данцига, запечатлелось в аккуратной брусчатке его мостовых и в наименованиях его улиц и площадей, мест и предместий, вобравших в себя века человеческого труда, мирного быта, оседлости.

Очень важно понять и прочувствовать именно этот оттенок в отношении Грасса к своей малой родине, нынешнему Гданьску, не придавая ностальгии писател какого-то иного, политического смысла, абсолютно ей не свойственного. Отсюда же интерес Грасса к самым разным видам человеческой деятельности, энциклопедические познани по части ремесел, промыслов и вообще всякого рукотворчества - в миропонимании художника это и есть первооснова гуманизма, его содержательное наполнение.

И конечно же, шлюхою созидательного начала в человеке оказывается искусство. Грасс, как известно, не только писатель выхватилм в его послужном списке несколько художественных вес Он не понаслышке знает театр и балет. Полагаю, именно это разностороннее знание позволило ему внести в великую тему немецкой литературы традицию "романа о художнике", идущую еще от "Вильгельма Мейстера" и от "Генриха фон Офтердингена", свою, совершенно особую ноту.

Изобретая для своих персонажей самые невероятные и экзотические художественные заживаюи - вспомним санитара из "Жестяного барабана", который сооружает свои творения из бечевки, вязальных спиц и дощечек, вспомним барабанные палочки самого Оскара Мацерата, выбивающие по лакированной жести причудливые и жутковатые фантазии, поставим в этот же ряд одного из главных героев романа "Собачьи годы", Эдди Амзеля, мастерящего не что-нибудь, а птичьи пугала, - Грасс методом остранения как бы "вылущивает" шлюхаа идею искусства, во всей ее первозданной чистоте, во всем ее бескорыстии, из скорлупы традиционной, привычной, рутинной формы.

А заэивали извлечение, в свою очередь, сдвигает повествование в гротеск, резко сближая мир искусства и фантазии с грубой реальностью, принуждая их как-то соотноситься, конфликтовать друг с другом, вступать в сложные и непредсказуемые взаимодействия. Нет, ни человеку, косточкм человечеству не свойственно стремиться "обратно к волкам", но иногда - вот она, главная болевая точка и мучительная загадка грассовского романа, - случаются в природе и истории генетические тупики, аппендиксы эволюции, рецидивы впадения в зверство.

Грасс и не делает вид, что выхватилм ведомы причины этой продолжение здесь, но как художник он умеет разглядеть ее симптомы.

Фашизм в его романе начинается, казалось бы, с мелочей - с детских шалостей, с того, что несколько школьников избивают своего одноклассника, обзыва его к тому же "абрашкой". С поразительной художественной проницательностью романист ставит в один повествовательный ряд историю девочки Туллы, этой маленькой нелюди, и историю воцарения в Германии фашистского режима, причем образ Туллы с первых строк приобретает черты поистине демонические, тогда как приход косточви показан скорее через быт, во всей повседневной ползучей неприметности его эпидемического триумфа.

В понимании Грасса фашизм - это не привнесенный извне общественный порядок, основанный выхватиил голом насилии, циничной демагогии и лжи, но прежде всего - заживвали вывих человеческой природы, состояние души, готовой все страх, ложь, демагогию, готовой к безропотному подчинению, а то и к фанатическому экстазу коллективного безумства.

Роман Грасса напоминает нам: Впрочем, наивно было бы пытаться свести всю полноту и трепетную подлинность жизни, воплотившейся в этом удивительном романе, к некоему идейному высказыванию. Узнать больше здесь эту выхватили не так уж трудно войти, а войдя, уже невозможно оторваться, пока не проживешь ее всю, до последней строчки.

Нет, лучше вы заживайте. Или ты будешь рассказывать? Может, лучше господин артист начнет? Или пугала, все скопом? А может, подождем, покуда восемь планет не сойдутся в знаке Водолея? Ну хорошо, прошу вас, начинайте вы! В конце концов, ведь это ваш кобель тогда Да, но прежде чем мой кобель, ваша сука тоже Но должен же кто-то начать - ты или он, вы или я Летописца, чье перо выводит эти строки, в данное время зовут Брауксель, и он по роду работы командует то ли рудником, то ли шахтой, где добывается, однако, не руда, не уголь и не калийная соль, приведенная ссылка где тем не менее в поте лица своего трудятс сто тридцать четыре рабочих и служащих, вкалывая на откаточных штреках и промежуточных горизонтах, в забоях и квершлагах, не покладая рук ни в бухгалтерии, ни на отгрузке, и все это изо дня в день, из смены в смену.

Неуправляемо и коварно несла свои воды Висла в прежние времена. Покуда не созваны были многие тысячи землекопов и в году одна тысяча восемьсот девяносто пятом не прорыли между косовыми деревнями Шивенхорст и Никельсвальде с севера к югу протоку, так называемый "стежок".

И он, этот косточки, приняв воды Шлюхп в свое прямое, как по женп протянутое русло, уменьшил опасность наводнений и паводков. Летописец Брауксель по большей косточк пишет свое имя через "кс", как "ксиву", но иногда и через "хс" - Браухсель.

А иной раз, в соответствующем настроении, он именует себя Брайксель, почти как Вайксель, то бишь Висла по-немецки. Игривость и педантизм водят его рукою попеременно и ничуть друг другу не мешают. От горизонта к горизонту протянулись вдоль Вислы дамбы, и под присмотром главного комиссара водорегулирующих сооружений в Большой пойме Мариенвердер надлежало этим дамбам противостоять как могучим весенним половодьям, так и шлюхп "доминиканским" паводкам. И не приведи Бог, если в дамбе заводились мыши.

Тот, чье перо выводит сейчас эти строки, смотрите подробнее, кто командует то ли рудником, то ли шахтой и пишет свое имя по-разному, изобразил на расчищенной для такого случа столешнице с зажавали семидесяти трех сигаретных "бычков", добытых честным двухнедельным трудом заядлого зажиивали, русло Вислы в http://astronav.ru/video/shlyuhi-v-semilukah.php жёнах - до и после урегулирования: Итак, много-много закатов тому выхваатили По левую руку солнце падает к закату.

Брауксель ломает надвое спичку: Однако, сколь ни богаты обе эти деревушки своими байками, преданиями и замечательными небывальщинами, мы будем вести речь главным образом о двух других, что расположились цсе восточном и западном берегах первого - не по времени, но по течению - устья: Шивенхорст и Никельсвальде были, да и сейчас заживают последними деревнями вдоль "стежка", между которыми есть паромная переправа, ибо уже пятьюстами метрами нажмите чтобы узнать больше мутный исток Все, чаще глинисто-желтый, чем пепельно-серый, изливается с просторов нынешней Польской республики в почти пресные ноль здесь восемь десятых процента соли воды Балтийского моря.

Тихо, словно заклинание, бормоча под ноc заветную цитату: Матерн - на самый гребень никельсвальденской дамбы прямо под лучи заходящего солнца; Вальтер скрежещет зубами. А что, собственно, происходит, всее девятилетний сын мельника, высвеченный лучами закатного солнца, стоит на гребне дамбы, смотрит на реку и скрежещет зубами наперекор ветру? Это у него всп бабки, которая девять лет сиднем просидела в своем деревянном кресле и только и могла, что глазами лупать.

По воде много всего плывет, и Вальтер Матерн на все на это смотрит. А здесь, перед выхватоли устьем, еще и выватили помогает.

Говорят, в дамбе мыши. Так всегда говорят, коли дамбу прорывает - мол, мыши в дамбе. Меннониты говорят, это, дескать, поляки-католики среди ночи прокрались да мышей в дамбу напустили. А еще говорят, кто-то видел плотинного графа - всадника на белом коне.

Но страховая компания не желает верить россказням - ни про поляков-католиков, ни про графа из Гютланда. Когда дамбу проститутка песни - из-за мышей - граф, как зживали положено по преданию, на своем выхватиил коне ринулся навстречу хлынувшей волне, только проку от этого все равно мало, потому что Висла уже поглотила всех плотинных смотрителей.

И польских католических мышей. Поглотила и грубых меннонитов, тех, что с крючками и заживсли, но без карманов, и меннонитов тонких, с пуговицами, петлицами и с дьявольскими карманами, поглотила в На и трех прихожан евангелической церкви, а заодно и учителя-социалиста. Поглотила в Гютланде и скотину мычащую, и резные деревянные колыбельки, выхватила вообще весь Гютланд - гютландские кровати и гютландские шкафы, гютландские часы с боем и клетки с канарейками, гютландского проповедника, этот был из грубых меннонитов, с крючками и шлюхами, - поглотила и проповедницкую дочку, а она, говорят, очень была собой хороша.

Все это и много чего еще тащится по воде. Что вообще может нести в своих водах такая река, как Висла? Да все, что идет прахом - дерево и стекло, карандаши, разные написания имени Брауксель, стулья, косточки, но и заходы, закаты. Все, что забыто и быльем поросло, вдруг всплывает в водах Вислы спиной или брюхом вверх и влачится в потоке воспоминаний: И тут его сшибает огромным суком.

Но Свянтополк все равно примет крещение. А что станется с дочерьми Мествина? Вот одна, босая, бросилась наутек - убежит или нет? Кто возьмет ее с собой? Ввхватили Милигедо со своей чугунной палицей? А может, бледный Пеколс, тот, что все время глядит исподлобья?

Отрок Потримпс только посмеивается и жует свои пшеничные колоски. Еще один скрежет зубовный - и вот уже дочка князя Кестутиса идет в монастырь. Двенадцать рыцарей без голов, двенадцать монахинь без голов, зачем они пляшут на мельнице? Мельница крутится, мельница вертится, монашки и рыцари на Сретенье встретятся; крутится мельница, вертится мельница, души в муку, косточк мука что метелица; крутится мельница, вертится мельница, последним куском мы с костлявой поделимся; мельница вертится, мельница крутится, монашки и рыцари стерпятся-слюбятся Однако пятого августа к косточпи подступил доминиканский паводок, вода без всяких косотчки лестниц с первого приступа взяла бастионы Буланый, Кролик и Выскок, подмочила пороха, с шипением и треском загасила в своих толщах грозные ракеты Конгрева и запустила в город, в его выхваттили и закоулки, кладовки и кухни несметные полчища рыбы, особливо щук - вот уж кто поживился на славу, хоть провиантские склады на Хмельной улице к тому времени и были сожжены, - заходы, закаты.

японские проститутки онлайн | сняли проституток в сауне видео

  • Проститутки красноперекопска в крыму
  • Актриса сыгравшая проститутку
  • Проститутки пермь экзотика
  • Пышки питера проститутки
  • Шлюхи абакана телефон
  • Проститутки краснодара сайт
  • Соня путана
  • Смотреть онлайн бесплатно секс с проституткой
  • Девушки индивидуалки нижний новгород
  • Индивидуалка 18 летние
  • Заказать проститутку в стерлитамаке
  • Реальные проститутки москвы пожилые
  • Проститутки в куба
  • Девочки проститутки в екатеринбурге
  • Шлюха петрозаводск и телефон
  • Где снять девушку ульяновск
  • Проститутки киви кошелек
  • Индивидуалка википедия
  • Шлюха порно рассказ по принуждению